February 28th, 2021

Graf Levin (Leontij Leontevič) August Th

О новом и скелетах

Между зданием консистории и "Мясницкими" номерами был стариннейший трехэтажный дом, где были квартиры чиновников. Это некогда был дом ужасов.

У меня сохранилась запись очевидца о посещении этой трущобы: "Мне пришлось, -- пишет автор записи, -- быть у одного из чиновников, жившего в этом доме. Квартира была в нижнем этаже старинного трехэтажного дома, в низеньких сводчатых комнатах. Впечатление жуткое, несмотря на вполне приличную семейную обстановку средней руки; даже пара канареек перекликалась в глубокой нише маленького окна. Своды и стены были толщины невероятной. Из потолка и стен в столовой торчали какие-то толстые железные ржавые крючья и огромные железные кольца. Сидя за чаем, я с удивлением оглядывался и на своды и на крючья, и на кольца.

-- Что это за странное здание? -- спросил я у чиновника.

-- Довольно любопытное. Вот, например, мы сидим в той самой комнате, где сто лет назад сидел Степан Иванович Шешковский, начальник тайной экспедиции, и производил здесь пытки арестованных. Вот эти крючья над нами -- дыбы, куда подвешивали пытаемых. А вот этот шкафчик, -- мой собеседник указал на глубокую нишу, на деревянных новых полочках которой стояли бутылки с наливками и разная посуда, -- этот шкафчик не больше не меньше, как каменный мешок. Железная дверь с него снята и заменена деревянной уже нами, и теперь, как видите, в нем мирно стоит домашняя наливка, которую мы сейчас и попробуем. А во времена Шешковского сюда помещали стоймя преступников; видите, только аршин в глубину, полтора в ширину и два с небольшим аршина в вышину. А под нами, да и под архивом, рядом с нами -- подвалы с тюрьмами, страшный застенок, где пытали, где и сейчас еще кольца целы, к которым приковывали приведенных преступников. Там пострашнее. Уцелел и еще один каменный мешок с дверью, обитой железом. А подвал теперь завален разным хламом.

В дальнейшей беседе чиновник рассказал следующее:

-- Я уже сорок лет живу здесь и застал еще людей, помнивших и Шешковского, и его помощников -- Чередина, Агапыча и других, знавших даже самого Ваньку Каина. Помнил лучше других и рассказывал мне ужасы живший здесь в те времена еще подростком сын старшего сторожа того времени, потом наш чиновник. При нем уж пытки были реже. А как только воцарился Павел I, он приказал освободить из этих тюрем тайной экспедиции всех, кто был заключен Екатериной II и ее предшественниками. Когда их выводили на двор, они и на людей не были похожи: кто кричит, кто неистовствует, кто падает замертво...

На дворе с них снимали цепи и развозили кого куда, больше в сумасшедший дом... Потом, уже при Александре I, сломали дыбу, станки пыточные, чистили тюрьмы. Чередин еще распоряжался всем. Он тут и жил, при мне еще. Он рассказывал, как Пугачева при нем пытали,-- это еще мой отец помнил... И Салтычиху он видел здесь, в этой самой комнате, где мы теперь сидим... Потом ее отсюда перевезли в Ивановский монастырь, в склеп, где она тридцать лет до самой смерти сидела. Вот я ее самолично видел в Ивановском монастыре... Она содержалась тогда в подземной тюрьме, выглядывала сквозь решетку, в окошечко, визжала, ругалась и плевалась на нас. Ее никогда не отпирали, и еду подавали в это самое единственное окошечко. Мне было тогда лет восемь, я ходил в монастырь с матерью и хорошо все помню..."

Прошло со времени этой записи больше двадцати лет. Уже в начале этого столетия возвращаюсь я по Мясницкой с Курского вокзала домой из продолжительной поездки -- и вдруг вижу: дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить хотят.

-- Теперь подземную тюрьму начали ломать, -- пояснил мне десятник.

-- А я ее видел, -- говорю.

-- Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, а под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована... Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью -- скелет человеческий... Как сорвали дверь-- как загремит, как цепи звякнули... Кости похоронили. Полиция приходила, а пристав и цепи унес куда-то.

Мы пролезли в пролом, спустились на четыре ступеньки вниз, на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело... Проводник мой вынул из кармана огарок свечи и зажег... Своды... кольца... крючья...

Дальше было светлее, свечку погасили.

-- А вот здесь скелет на цепях был.

Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок, такой же, в каком стояла наливка у старика, только с каким-то углублением, вроде узкой ниши.

При дальнейшем осмотре в стенах оказались еще какие-то ниши, тоже, должно быть, каменные мешки.

-- Я приду завтра с фотографом, надо снять это и напечатать в журнале.

-- Пожалуйста, приходите. Пусть знают, как людей мучили. Приходите.

Я вышел на улицу и только хотел сесть на извозчика, как увидел моего товарища по журнальной работе -- иллюстратора Н. А. Богатова.

-- Николай Алексеевич, есть у тебя карандаш? -- останавливаю его.

-- Конечно, я без карандаша и альбома -- ни шагу. Я в кратких словах рассказал о том, что видел, и через несколько минут мы были в подземелье.

Часа три мы пробыли здесь с Богатовым, пока он сделал прекрасную зарисовку, причем десятник дал нам точные промеры подземелья. Ужасный каменный мешок, где был найден скелет, имел два аршина два вершка вышины, ширины -- тоже два аршина два вершка, а глубины в одном месте, где ниша, -- двадцать вершков, а в другом -- тринадцать. Для чего была сделана эта ниша, так мы и не догадались.

Дом сломали, и на его месте вырос новый.

http://www.gilyarovsky.ru/index.php/2010-09-11-15-43-53/2010-09-11-20-16-14
Danger

Законы товарища Платова, 3-ья редакция

За клевету на ветеранов россиян скоро будут без суда и следствия вешать на площадях с табличкой "Клеветал на ветерана!" на русском и немецком языках.

Kosm2

За это в общем-то деды и не деды и воевали.
КлоунАда

#Освенцимнаш

Сектор Усиленного Контроля «А» «Со 105 килограммов я похудел ниже 60. Если смотрели хронику Освенцима, вот я выглядел ровно так практически. У меня торчали ключицы, у меня кожа впивалась в ребра. Полное истощение, обессилило меня это. Небольшие обмороки постоянные такие. Такое у меня состояние было в БУРе этом», — описывает владимирскую ИК-2 ультраправый политик Дмитрий Демушкин.

В апреле 2017 года его приговорили к 2,5 года колонии по статье о возбуждении ненависти (часть 1 статьи 282 УК) за репост фотографии с «Русского марша» во «ВКонтакте». В 2019 году после освобождения Демушкина назначили на должность замглавы администрации сельского поселения Барвихинское.

«Никто меня не бил, никто меня пальцем не трогал. Там создают такие [условия], будто вы все время куда-то опаздываете. Вы все время спешите, все команды на бегу выполняются. Бежите туда, бежите сюда. Казалось бы, у вас полно времени должно быть, а у вас его совсем нет. Вам дается несколько минут на то, чтобы встать и застелить кровать ровненько. Вам дается две минуты, чтобы одеться в зимнюю одежду и выбежать на улицу. Вы всегда все на бегу делаете. Вы не ходите там, вы бегаете. Либо стоите», — рассказывает Демушкин.

Колонию он называет «жестко образцово-показательной»: «У нее вообще репутация ломки. Когда я сидел на спецблоке, обрисовывались четыре места, куда нельзя попадать в России. Помимо Омска, Карелии и Красноярска, был Владимир. И вот на момент приезда зона в Покрове считалась самой жесткой в России. Жесткой в плане ломки людей. То есть заставляли там подписывать чистосердечные признания. Жесткие были условия. Конечно, Алексея там бить никто не будет, собственно, как и меня не били».

По словам Демушкина, в колонии его сразу спросили, как он относится к Владимиру Путину.

«Я вообще удивился. Начальник зам по БИОРу и начальник оперотдела у меня это спросили. Я говорю: а вообще какая вам разница, ну, говорю, отрицательно. Они говорят, ну, вздохнули, переглянулись, ну, говорит, плохо вам будет, что, восемь месяцев БУРа сразу», — вспоминает ультраправый политик.

На него, говорит Демушкин, «повесили повесили несколько профучетов» и поэтому определили в сектор усиленного контроля «А» или «пятый отряд», где приходилось отмечаться каждые два часа днем и каждый час ночью.

Когда я заехал, барак этот был отдельным, сейчас он переехал уже. Было +13 на бараке и нельзя было использовать никакую одежду, кроме трусов и футболки. И было очень тонкое короткое байковое одеяло, и накрываться запрещалось с головой. Мы засыпали, а потом просыпались часа в два ночи-три. Тяжело было спать, — вспоминает Демушкин. — По большей части сотрудники там мрази. Чисто по-человечески у них уже деформация наступила давно. Ну, не все, конечно, за всех нельзя сказать, но большая часть».

Колонией, по его словам, «правят» активисты — заключенные, которые сотрудничают с администрацией и официально получают зарплату. Они же участвуют в «ломках».

«Сектор усиленного контроля «А» — это официальное название, можете его сократить в буквах. Вот это соответствие не просто так получилось. Там, собственно, из 55 человек отряда двадцать были активисты при мне, которые все и делали там. Администрация их руками решала все вопросы, — описывает Демушкин. — На восемь месяцев меня в этот БУР поместили. Я там не разговаривал, ничего, там люди с ума сходят. Но есть постоянные команды, надо вставать каждый раз, когда активист какой-то появляется. Вот представляете, 20 активистов ходят по комнатам, ты там как Ванька-встанька: либо стоите, либо сидите, ножки вместе, голова всегда вниз опущена, руки всегда за спиной. На бараке руки из-за спины убирать вообще нельзя никогда. То есть всегда за спиной, всегда вы должны в стационарной позе находиться, не раскачиваться, глаза не косить, никуда не глядеть, смотреть вниз неподвижно. Нос почесать с разрешения. В туалет в сопровождении человека тоже с разрешения. Все с разрешения. Заводится журнальчик».

Демушкин не сомневается, что Навального отправят в тот же спецотряд. По его словам, он был лишен свиданий, адвоката к нему пустили дважды, но общались они через стекло и в присутствии сотрудников. Передачи ему не разрешали, писать письма — только 15 минут в неделю, поэтому на одно письмо он тратил месяц, до самого осужденного послания с воли доходили избирательно — «какие-то единицы от родственников».

В этой колонии ничего не решает ни положение, ни деньги, говорит ультраправый политик — «нельзя было ничего купить, ни телефонов, ни интернетов, ни связи — ничего».


https://echo.msk.ru/blog/mediazona/2797552-echo/